Бабка была не права насчет деда. И дед, и прадед тоже не мирились с убогими сортами кислых яблок. Прадед разводил сады под Калугой в екатерининские времена. Ничего на свете не хотел знать, кроме этого.

Но как ни возился он со своими деревьями, а яблоки так ему и не задались. Только с грушей ему мало-мальски посчастливилось, хоть и занимался он ею между делом: вывел один сорт получше других.

Когда старик умирал, наказал он своему сыну, деду Вани: всеми силами добиваться того, чего сам добиться не сумел и не успел.

И сын его, Иван Иванович, наказ помнил. После наполеоновского нашествия пришлось ему участвовать в заграничном походе — Варшава, Берлин, Франкфурт — всё по пятам Бонапарта.

Много обильных садами мест прошел он с полком. И где бы ни случалось ему съесть яблоко, грушу или

сливу, он семена не бросал наземь, а бережно прятал в сержантский свой ранец. По мере возможности разузнавал и названия. То были «ренеты», «риппенапфели», «гульдерлинги», да «штрейфлинги», да груши «беры», тающие, как масло, на языке. И у каждого фрукта было свое прозвище: в немецкой земле — в честь принцев да герцогов, а во французской — в честь самого Наполеона.

Не очень-то надеялся Иван Иванович вывести из этих семян хорошие деревья, но не мог пройти безучастно мимо этаких богатств.

Когда вернулся сержант, важный и хмурый, из европейского марша и разыскал семью в Рязанской губернии, под Пронском, куда переселилась она из-под Калуги, — сразу посадил он в новом саду фруктовые семечки, что хранились у него в походном ранце.

Кое-что из посеянного взошло, но плодов так и не дождался дед ни от одного деревца. Одни погибли на первом же году роста, другие — на пятом, а третьи, уже и цвет набивши, померзли. Махнул рукой Иван Иванович на иноземные фрукты. С тех пор не пытался он больше приучать к лютым российским зимам капризные западные деревца. Занялся местными, русскими сортами, стал отбирать из них что получше. Однако успеха не имел и в этом. Сад его душила та же самая кислица, которой полны были все другие сады, рязанские и тамбовские.

Но дед не хотел бросить мечту о новом сорте. Когда он умирал, то кричал на смертном одре:

— Я Бонапарта в двенадцатом году колотил? Колотил. Помни, Владимир, ежели новую «беру» выведешь, не сметь оную «беру» Наполеоном именовать... Не сметь, не сметь! ..

Владимир, один из четырех сыновей его, был сам в ту пору человек бородатый. Смолоду служил он на казенном заводе в Туле приемщиком огнестрельного оружия. А когда вернулся, то стал у Ивана Ивановича главным помощником. И за садом ходил и на базар с яблоками ездил.