В доме становилось всё душней и душней. Мать всё реже поднималась с постели.

«Кха-кха-кха... Кха-кха-кха», — только и слышно было из ее каморки. Кроме мужа да сына, редко кто подходил к Марье Петровне. Ее глаза горели, волосы в беспорядке свисали на потный лоб и на ввалившиеся щеки.

Когда она судорожно обнимала Ваню, ее руки прямо обжигали его, — такой был жар в исхудавшем теле.

— Последышек ты мой... Воробышек ты мой!.. — приговаривала она хриплым прерывистым голосом и всё гладила, гладила сына по голове своими горячими руками.

Ване было скорее страшно, чем отрадно от этих ласк. Иной раз ему очень хотелось убежать из душной каморки матери. Но он боялся, что, как только он убежит, бабка Матвеевна опять заведет свою грызню и издевки. Бабка издевалась над всеми. И над Ванюшиной матерью, которая не может работать по хозяйству. И над собственным сыном, у которого никак не клеилось дело с садом.

— Ох ты, еретик! — кричала она на Владимира Ивановича. — При самом, — она так звала своего покойного мужа, Ивана Ивановича, — всё было по-хорошему. И червь не трогал, и мороз не побивал. А как ты взялся, — всё пошло прахом. А почему? Отец за новшествами не гнался, не мудрил, не швырял денег на разную брехню, на книжонки... Палок, — так называла она черенки, — из-под Киева не выписывал...

Книг она терпеть не могла. Владимиру Ивановичу приходилось прятать от нее свою немудреную библиотечку: «Откровение садового художества Михайлы Аген-това», да Мейера «Роспись с описанием иностранных плодов с предложением к сообщению наилучших сортов черенками к прививке», да Хрусталева «Подрезка фруктовых деревьев», да Красноглазова «Правила».

И всё-таки однажды бабка нашла эти книги.

Владимир Иванович застал ее на полу в ворохе выдранных, раскрошенных в клочья страниц. От драгоценной «Росписи» остался только один переплет.

— Видно, вы вовсе рехнулись, мамаша! — сказал Владимир Иванович, потемнев от гнева.

— Нет, это ты безумный мечтатель! .. — завопила бабка. — С рукой по миру пойдем скоро с твоих доходов.