Ваня распахнул дверь и зажмурился. Солнце заполняло весь двор и все небо. Оно слепило и жгло. Но снег цветения лежал и не таял на тысячах яблоневых веток.

На дворе возвышался сенной сарай с соломенной крышей, голубой от дождей. Против ворот тянулся плетень огорода, а дальше пчелами гудел сад. Там где-то возился отец: слышно было, как поскрипывали, как шуршали молодым листом сучья. От огорода, еще не зеленого, а черного, шел крепкий запах перегноя. Гряды были уже сделаны и частью засеяны, но всходы еще прятались под землей Белые мотыльки колыхались в воздухе. Они присаживались на огородные жерди, горячие от солнца, и складывались наподобие тончайших книжечек. Над кучей навоза плясала мелкая мошкара, словно подвешенная на нитках.

— Ванюша, чай пить! — донеслось глуховато из дому.

Но Ваня не спешил Глаза его видели много интересного. Возле стены сенника купалась курица, судорожными взмахами кургузых крыльев она взбивала горячую пыль. Другая курица, пробираясь по молодой поросли лопушника и крапивы, кричала на весь мир, что снесла яйцо.

Рыжеватая пушистая гусеница доползла до края грушевого листа и неторопливо озиралась, вытягивая длинную, во все тело, шею. Ей не хотелось ползти назад. После недолгого раздумья она бросилась в зеленую глубину. Нагруженные, усталые пчелы тяжело переваливались через изгородь, чтобы лететь в Пронск, в Дурное, в Алабино.

А за воротами на дороге скрипели скупо смазанные оси. Возы ползли на базар, тоже в Пронск. На возах сидели морщинистые деды и бабы. Их головы проплывали над покосившейся изгородью. Молодых трудно было отличить от старых: у всех были коричневые и угрюмые лица.

— Вань, а Вань! — слышится в щель забора. — Я к тебе...

Это Петька, приятель из Долгова.

— Лезь! — отвечает Ваня.

Сперва показались пятки, черные и мозолистые, потом спина с завернувшейся рубахой и наконец — вихрастая голова. Так лазить считалось удобнее.